Расширенный онтогенез
Расширенный онтогенез: гипотеза о временных структурах в развитии личности
Аннотация:
Статья исследует, можно ли распространить логику эмбрионального развития, в которой временные, эволюционно унаследованные структуры (жаберные дуги, постанальный хвост, лануго, желточный мешок и др.) нормальны лишь до тех пор, пока сохраняют статус временных, на постнатальное развитие личности. Отправной точкой служит эмбриология: показано, что патологии развития (персистирующий хвост, синдактилия, врождённый гипертрихоз и др.) возникают не из самого факта существования рудиментарной структуры, а из нарушения её своевременного перехода – редукции, трансформации или исчерпания разовой функции.
Далее выдвигается гипотеза, что аналогичный структурный принцип применим к мотивационным, когнитивным и культурным доминантам личности: игровая активность, репродуктивная мотивация, накопительство ресурсов, статусные и конформные программы и др. рассматриваются как эволюционно унаследованные "временные комплексы", необходимые на определённом этапе развития личности, но не обязанные оставаться его окончательной организацией. Гипотеза сопоставляется с традицией философской антропологии, когнитивной лингвистики, эволюционной биологии и психологии развития (Портман, Болк, Гелен, Гросс, Маслоу, Лёвинджер, Кук-Гройтер, Киган, Томазелло, Докинз, Лакофф), при этом оговаривается методологическая граница переноса: речь идёт о переносе принципа интерпретации развития, а не о буквальном сходстве конкретных признаков.
Ключевым понятием вводится "ложный финал" – фиксация личности на одном из множества эволюционно унаследованных локальных мотивационных "аттракторов", ошибочно принятом за окончательную цель существования. В отличие от нормативных теорий стадийного развития, гипотеза не постулирует обязательную конечную стадию, вместо этого указывая на существование множества открытых, ненормативных направлений развития как на эвристическую возможность, требующую дальнейшего обсуждения, а не на установленный факт.
Расширенный онтогенез
“I am, indeed, quite sympathetic towards the idea that human culture provides a new milieu in which an entirely different kind of replicator selection can go on.”
R. Dawkins, The Extended Phenotype: The Long Reach of the Gene[1]
Глава 1. Временные структуры эмбриогенеза
1.1. Эмбриогенез как непрерывная переработка
Популярная литература часто описывает эмбриогенез человека как непрерывное построение организма: из одной клетки постепенно возникает тело со всеми его органами, системами и пропорциями. Эта картина является значительным упрощением комплекса взаимозависимых процессов, сменяющих друг друга во время формирования организма. Развитие идёт не только через возникновение нового, но и через последующую переработку уже возникшего или удаление только что созданного. Формирующийся организм временно создаёт структуры, которые либо исчезают, либо радикально меняют назначение, либо сохраняются лишь как след древней архитектуры.
При этом речь не идет о буквальном повторении взрослой эволюционной цепи – человек не бывает последовательно "рыбой", "амфибией" или "рептилией". Эта упрощённая формула старого биогенетического закона давно отвергнута. В ходе развития действительно активируются древние и глубоко консервативные программы: они образуют структуры, гомологичные элементам, которые у других позвоночных выполняют иные функции. Затем человеческий эмбрион перестраивает эти структуры в соответствии с собственным анатомическим планом. Именно эта последовательность – возникновение, использование, преобразование или редукция – важна для дальнейшего рассуждения.
Посмотрим на таблицу с примерами некоторых наиболее известных временных структур эмбриогенеза:
Все эти случаи не сводятся к одному механизму. Одни структуры редуцируются (тип а); другие становятся материалом для новых органов (тип б); третьи выполняют кратковременную, но необходимую функцию, а затем уступают место следующей системе (тип в). Поэтому уместнее говорить не о "ненужных органах", а о временных морфогенетических комплексах, которые нормальны именно потому, что их существование ограничено определённым отрезком развития.
Одним из самых показательных примеров является судьба постанального хвоста. Если в раннем человеческом эмбрионе хвостовой отдел выражен достаточно ясно, то позже его осевое удлинение прекращается, а ткани хвостовой области подвергаются глубокой перестройке, в которой значительная роль отводится апоптозу. В результате на поздних эмбриональных стадиях от него остаётся лишь небольшой хвостовой остаток, связанный с будущим копчиком.[2]
Не менее известен, хотя нередко ошибочно употребляемый в контексте отсылки на самых древних наших предков – жителей водоемов, случай с глоточными дугами. У человеческого эмбриона полноценные жабры, как дыхательные органы рыбы, сформироваться не успевают. Образуются глоточные дуги, карманы и щели – части древней архитектуры позвоночной глотки, которая у рыб связана с жаберным аппаратом, а у человека перестраивается в структуры лица, шеи, среднего уха и эндокринных желёз. Здесь не происходит полного отбрасывания старого: древняя конструкция получает новое развёртывание.[3]
Межпальцевая ткань также демонстрирует коррекцию направления развития. Сначала зачаток кисти представляет собой непрерывную тканевую пластинку. Затем происходит избирательная гибель и ремоделирование клеток между будущими пальцами. Пальцы в этом смысле не просто "вырастают" из пустоты: их форма достигается удалением части уже сформированной ткани. Этот процесс не является побочным дефектом конструкции; он входит в нормальную программу морфогенеза, в котором ошибкой становится пропуск программы коррекции.[4]
Последовательная смена почечных систем показывает, что развитие иногда нуждается во временном функционировании аппарата эволюционного предшественника. У человека в четвёртую неделю появляется пронефрос, который быстро регрессирует, затем на ограниченный период активируется мезонефрос, и лишь сменяющий его метанефрос становится уже основой постоянной почки. Это не история бесполезного повторения, а серия связанных организационных решений, в которой поздняя система использует и преобразует результаты ранней.[5]
Желточный мешок особенно важен для понимания общего принципа. У человека он лишён той роли обеспечения, которая была бы очевидна у яйцекладущих животных: питание зародыша обеспечивается иначе. Однако это не делает желточный мешок бессмысленным остатком. На ранних этапах он участвует в кроветворении, метаболических процессах и формировании сосудистой системы. У млекопитающих он сохраняется не потому, что организм "забыл" от него избавиться, а потому, что исторически унаследованная структура получила иную, необходимую функцию, после выполнения которой практически полностью исчезает.
Можно выразить эту логику в метафоре программирования: Natura не переписывает организм с чистого листа при каждом эволюционном изменении условий. Она не действует как инженер, который каждый раз отбрасывает устаревший проект, чтобы заново создать идеальную конструкцию с учетом изменившихся требований. Эволюция работает с уже существующими генетическими и морфогенетическими дизайнами – переносит их в новые условия, меняет время включения их элементов, назначение имеющихся “инструментов”, используя по максимуму “старый код”, внося в него исправления согласно требованиям обновившейся задачи (вызовов среды обитания). Старый дизайн не отменяется, вместо этого он обрастает корректировками, дополнениями и ограничителями.
Именно поэтому строение зрелого организма практически всегда несет в себе элементы избыточности по отношению к своей финальной форме. Позвоночник разворачивается по устаревшей, но функциональной версии осевого плана, после чего развитие прекращает дальнейшее формирование хвостового отдела; конечность сначала строится как единая пластинка, а затем межпальцевая ткань удаляется; плод покрывается лануго, которое позднее сбрасывается. Это не буквальный "код" и не сознательное решение природы, а удобный эвристический паттерн: исторически сложившаяся программа развития легче изменяется через регуляцию и перестройку, чем через создание совершенно независимой архитектуры. При этом регуляторные изменения, обеспечивающие своевременное ограничение или трансформацию органов, приобретают ключевое значение для формирования жизнеспособного организма.
1.2. Три типа судьбы временной структуры, их нарушения
В нормальном эмбриогенезе временная структура не обязана исчезнуть без следа. Она может иметь три судьбы: быть редуцированной, быть преобразованной или быть включённой в новую систему на подчинённых правах. Важно не смешивать эти три сценария, поскольку они принципиально не сводимы друг к другу:
(а) Редукция через программируемую клеточную гибель: структура выполняет краткую опорную роль и затем целенаправленно устраняется – так происходит с постанальным хвостом и межпальцевыми перепонками;
(б) Кооптация с полной трансформацией функции: структура не исчезает, а перестраивается, меняя первоначальное назначение на качественно иное – так глоточные дуги становятся челюстью, слуховыми косточками и гортанью;
(в) Временное функциональное использование с последующим почти полным исчезновением: структура полноценно работает на раннем этапе ради функции, которая позже станет ненужной, и лишь затем регрессирует – так ведёт себя желточный мешок, чья историческая питательная роль утрачена, но кроветворная и метаболическая функция на ранних неделях остаётся критически важной.
Выделим это наблюдение, поскольку оно важно для дальнейшего рассуждения: На протяжении онтогенеза организм закономерно формирует комплексы структур, отражающие его эволюционное прошлое и представляющие собой унаследованный, во многом устаревший инструментарий. Эти комплексы не являются ошибками развития – они необходимы как опора или сырьё для последующих этапов. Однако они обязаны на определённом этапе либо преобразоваться в структуру, отвечающую новым потребностям организма, либо быть устранены, оставив после себя лишь рудиментарный след, либо исчерпать разовую функцию и исчезнуть. Проблема возникает не от наличия этих комплексов, а от нарушения перехода: если временная структура не редуцируется, не преобразуется и не завершает свою разовую роль вовремя, она удерживает организм в более ранней конфигурации развития, за счёт зрелой.
Патологии развития делают этот принцип зримым. Они наглядно демонстрируют то, как нормальный результат зависит от точной работы процессов редукции, разделения и преобразования. Так, сохранение или образование хвостовидного придатка в пояснично-крестцовой области – редкая врождённая аномалия. Синдактилия (сохранение соединения между соседними пальцами), вызванная нарушениями генетических путей, регулирующих межпальцевую клеточную гибель и формирование конечности,[6] не менее хорошо показывает значение эмбрионального ремоделирования.
Наконец, редкие формы врождённого гипертрихоза с сохранением лануго показывают, к каким последствиям приводит нарушение механизма удаления временного волосяного покрова. Нормальное лануго обычно заменяется более поздними типами волос; его стойкое сохранение относится к особым генетически обусловленным состояниям.[7] В генетической литературе одно из таких состояний – синдром Амбраса, связанный с перестройкой хромосомы 8q, – прямо обсуждается в связи с понятием атавизма: реактивации предкового морфологического признака, а не просто локальной остановки развития (синдром Амбраса, вероятно, ближе к реактивации молчащей генетической программы, чем к простому сбою запланированного апоптоза, как в случае хвоста или перепонок).
Эти примеры важны не как каталог патологий и не как повод приписывать человеку "незавершённую животность". Их значение в другом: каждый из них с анатомической точностью маркирует конкретный этап, временная структура которого не совершила предписанный ей переход и осталась зафиксированной в теле вместо того, чтобы уступить место следующей – вспомогательное образование здесь узурпирует постоянное присутствие вместо положенного ему транзитного статуса. Примеры показывают, что зрелая человеческая форма не возникает простым накоплением всё новых деталей. Она требует своевременной смены режимов и акцентов: какие-то структуры должны исчезнуть, какие-то – утратить самостоятельность, какие-то – стать материалом для более сложной организации.
На этом месте возникает вопрос, которому посвящена данная статья: не продолжаются ли сходные процессы после рождения – уже не на генетическом фундаменте, а на меметическом, не с тканями тела, а с культурными комплексами, системой мотиваций, поведенческими паттернами, эстетическими и этическими предпочтениями, которые направляют познавательные и творческие силы человека и определяют ориентиры для реализации его энергии?
Глава 2. Расширяем онтогенез: от морфологии к мотивации
2.1. От петуха Диогена к вопросу о критериях зрелости
Согласно историческому анекдоту, сохранённому Диогеном Лаэртским[8] (жившем в III в. н. э., то есть спустя примерно шесть столетий после самих описываемых им событий), Платон определил человека как "животное двуногое, без перьев". Услышав это определение, Диоген Синопский ощипал петуха, принёс его в Академию и произнёс: "Вот платоновский человек", после чего Академия была вынуждена дополнить определение – "...и с широкими плоскими ногтями".
Эта история заслуживает того, чтобы задержаться на ней перед тем как переходить к объяснению расширенного онтогенеза. Платон не ошибся в наблюдении – двуногость и отсутствие перьев действительно отличают человека от большинства известных ему живых существ. Ошибка заключалась в самом способе определения: Платон искал признак, который можно было бы предъявить и проверить одним взглядом, – то есть морфологический, а не функциональный или биографический критерий. Диоген не опроверг наблюдение, он показал его недостаточность: предъявил объект, формально удовлетворяющий определению, но никем не воспринимаемый как его референт. Реакция Академии – добавление "широких плоских ногтей" – показательна именно тем, что это была попытка залатать определение ещё одним морфологическим признаком, а не сменить сам принцип, по которому определение строится.
Философский смысл этого эпизода для нас важен потому, что он демонстрирует то, как любой морфологический критерий человека можно удовлетворить, не будучи человеком в содержательном смысле. Платон искал внешний, наблюдаемый признак; Диоген показал, что перечисление признаков – это не определение, а список, который можно продолжать бесконечно, латая его новыми оговорками при каждом новом контрпримере. Показательно, что этот же принцип – необходимые, но недостаточные по отдельности поправки, использующие уже существующий материал вместо принципиально нового уникального дизайна, – управляет и эмбриогенезом человека: правки и замены в итоге приводят к завершённому, зрелому организму. Однако сам перечень морфологических признаков человека, как показывает петух Диогена, подобной достаточностью не обладает – и именно это различие важно для нас, когда мы поднимаем вопрос о том, обладает ли такой сходимостью личностное, постнатальное становление человека.
Из этой логики, уже как самостоятельный шаг, следует вывод: если морфология оказывается недостаточным критерием даже применительно к телу взрослого человека, то тем более недостаточным является обеспеченный ею функционал как критерий его личностной зрелости. Тело можно предъявить и "закрыть" одним осмотром – рост завершён, скелет сформирован, репродуктивная система функциональна, – и в этом смысле вопрос о телесной зрелости действительно имеет однозначный, наблюдаемый ответ. Но как только вопрос смещается с тела на личность, тот же приём – "предъявить и закрыть одним осмотром" – перестаёт работать: не существует точного момента, свидетельства или медицинского показателя, который позволил бы сказать "отныне эта личность зрела" подобно тому, как рентген позволяет сказать "этот скелет полностью сформирован". Вопрос "что такое человек" стоит поэтому переформулировать в вопрос "где заканчивается становление человека", ответ на который требует расширения масштаба онтологического и методологического анализа.
2.2. Асимметрия оценки пренатальной и постнатальной фаз
Эмбриональное развитие оценивается по чёткому критерию: плод считается созревшим и здоровым, если временные, унаследованные от эволюционного прошлого структуры – жабры, хвост, лануго, перепонки – успели либо трансформироваться, либо исчезнуть к моменту рождения. Ни одна временная структура сама по себе не считается достаточной для вывода "плод созрел"; напротив, её сохранение к сроку – диагностический признак нарушения развития. Существенно, что этот критерий не требует знания о том, для чего конкретно нужна была та или иная временная структура на своём этапе, – достаточно установить факт: она должна была уйти или преобразоваться, и она это сделала (или не сделала) вовремя.
Постэмбриональное развитие личности такой методологии, как правило, не получает. Взрослым и полноценно сформировавшимся принято считать человека, который в состоянии самостоятельно справляться с базовым набором задач: обеспечивать себя достаточным объемом необходимых ресурсов, поддерживать социальные отношения, воспроизводить потомство, – вне зависимости от того, какие мотивационные и поведенческие комплексы при этом продолжают доминировать в его личности. Иначе говоря, критерий зрелости личности в обыденном и даже в клиническом понимании почти целиком функциональный, а не структурный: важным является лишь то, справляется ли человек с задачами, а не то, какой ценой и какой архитектурой мотивации это достигается. Два человека, одинаково успешно справляющиеся с базовыми задачами взрослой жизни, будут признаны одинаково зрелыми, даже если для одного из них решение этих задач заполняет все смысловое пространство его жизни, а для другого является давно пройденным этапом, уступившим место иным интересам.
Здесь важно не впасть в преувеличение концептуальной новизны одной из составляющих этой идеи – было бы ошибкой утверждать, что психология никогда не рассматривала постнатальное развитие как последовательность этапов: существующие стадийные модели развития (Пиаже, Эриксон и другие) хорошо известны и не могут быть проигнорированы. Однако практически ни одна из этих моделей не рассматривает ранние стадии в аспекте временного средства, обязанного трансформироваться или уступить доминирующую позицию, – рудиментарный статус традиционно приписывается только телесным, а не мотивационным и когнитивным структурам. Стадии Пиаже описывают смену когнитивных операций, стадии Эриксона – смену центральных психосоциальных задач, но ни одна из этих схем не задаёт вопроса, который задаёт эмбриология: что именно должно произойти со структурой предыдущего этапа – исчезнуть, преобразоваться или остаться в подчинённой роли, – чтобы данный этап можно было считать пройденным успешно, а не просто оставленным позади по факту взросления, а также – насколько патологическим является нарушение этого механизма. Именно этот момент, а не сам факт стадийности, и предлагается здесь как расширение понятия. Не новая последовательность этапов, а новый критерий оценки того, что происходит на границе между этапами.
2.3. Постнатальные комплексы и их вероятные судьбы
По аналогии с таблицей эмбриональных структур из первой главы можно попытаться представить постнатальные мотивационные комплексы в той же логике – как образования, у которых есть исходная функция, ожидаемая судьба и характерная патологическая фиксация. Прежде чем переходить к самой таблице, необходима методологическая оговорка: в отличие от таблицы предыдущей главы, где каждая строка опирается на подтверждённый эмбриологический факт, здесь речь идёт о структурированном изложении гипотезы, предлагаемой для дальнейшего обсуждения, а не об установленном эмпирическом соответствии. Приведенная ниже таблица состоит из краткого перечня наиболее очевидных примеров, симметрия формы которых не означает симметрии доказательности: эмбриологические данные проверяемы методами эмбриологии, тогда как утверждения о "нормальной судьбе" мотивационных комплексов – это философская экстраполяция общего принципа, нуждающаяся в собственной, самостоятельной аргументации, которая и будет разворачиваться ниже.
Стоит обратить внимание на структуру самой таблицы: в каждой строке патологическая фиксация – это не иная, посторонняя программа, а та же самая программа, лишённая механизма своевременного перехода. Инфантилизация досуга – это не поломка игровой мотивации, а её нормальная работа, продолженная за пределы того окна, в котором она была функциональна. То же верно для остальных примеров: патология в каждой модели никогда не является привнесённым извне дефектом, она является тем же самым механизмом, который просто не остановился и не преобразовался вовремя.
В этом контексте труизмом и банальностью будет упоминание проблемы ожирения, возникшей не столько из-за распространения некачественной еды, сколько из превращения естественной потребности в питательных веществах в один из главных поставщиков положительных эмоций и один из базовых приёмом структурирования времени (как это определил бы Эрик Бёрн). Я привожу здесь этот пример лишь потому, что эта патология вызвала каскадный процесс образования следующих: увлеченность спортзалами, которая изначально служила целью реализации избыточных калорий и компенсации малоподвижного образа жизни, вылилась в культ тела, в котором форма полностью восторжествовала над содержанием, а исходная цель достижения красоты (вспомним греческих атлетов) привела к гипертрофированности и уродствам. Каждый из этих примеров структурно соответствуют тому, что в первой главе было показано на материале эмбриологии: патология возникает не из принципиально чужеродного паттерна, а из отказа в срабатывании его ограничителей и корректоров.
2.4. "Скромное обаяние успешных представителей нормы"
Ни один из типичных жизненных ориентиров – забота о потомстве, финансовая устойчивость, карьера, спорт, социальное признание – не является патологией сам по себе. Речь не о том, что "правильно" или "неправильно", а о структурном критерии: обслуживает ли данный комплекс дальнейшее развитие личности как временное, инструментальное средство, или же он захватывает статус конечной, самодостаточной цели, за пределы которой личность перестаёт двигаться.
Позволю себе привести пример из собственных наблюдений. В числе моих хороших знакомых есть одна семья: он – преуспевающий программист-профессионал со стажем три десятка лет, она – трудолюбивый офисный клерк. Оба уверенно справляются со всеми жизненными трудностями, выпадающими на их долю, какие бы сюрпризы ни преподносила им жизнь и в какую бы страну ни забрасывали их перипетии нашей непредсказуемой современности. Я неоднократно мог наблюдать, как всякий раз, когда им удавалось улучшить свое благосостояние и укрепить уверенность в завтрашнем дне, их фокус интересов продолжал оставался в рамках пространства, которое было сформировано внутри категорий и понятий только что решенных проблем. Ни разу он не поднимался на более высокую ступень, которая, согласно теории Маслоу, должна была бы стать надстройкой в их мотивационной иерархии, – вместо этого активность этой пары сосредотачивались на расширении и эксплуатации той площадки, на которой им удалось прочно обосноваться. Для них новое означает разнообразие в пределах привычной категории. Для них лучшее заключено в вариациях повторяющегося. В результате, несмотря на финансовую независимость и достаточный объем досуга, на пятом десятке лет их культурный уровень запросов очерчен хорошо отточенными навыками, вроде того, на сколько градусов должна быть разогрета бутылка вина, которую им приносит официант ресторана, или умения выбрать наилучший по соотношению сервиса к расходам курорт. При этом оба являются приятными собеседниками – щедрыми, радушными, прекрасно воспитанными и для своего круга вполне образованными людьми.
Этот пример я привел для того, чтобы акцентировать внимание на важной детали: не препятствия, вызванные объективными трудностями, не финансовые или социальные проблемы, а, напротив, полная и устойчивая компетентность в уютно занятой нише – делает их случай философски интересным; перед нами не история неудачи, а история успеха, который сам себя закольцевал. Это не приговор конкретным людям – они остаются достойными и полезными членами социума, – а иллюстрация структурного паттерна: боковая, вспомогательная ветвь развития закрепляется в статусе магистрали вместо того, чтобы уступить место следующей. Значимо и то, что любой сторонний наблюдатель, оценивающий их исключительно по стандартным критериям взрослой состоятельности, не найдёт в этой картине никакого изъяна – асимметрия оценки, о которой шла речь выше, здесь проявляется буквально: с точки зрения общепринятых критериев зрелости перед нами образцовые взрослые люди.
2.5. Предшественники и параллели
Тезисы расширенного онтогенеза не претендуют на изобретение с нуля и вступают в диалог с существующей традицией философской антропологии и психологии развития. Ниже эта традиция рассматривается не как перечень источников для формальной библиографии, а как ряд самостоятельных попыток нащупать ту же интуицию с разных сторон – со стороны эмбриологии развития, философской антропологии, психологии мотивации и теорий развития эго, – притом что ни одна из них не формулирует именно тот структурный критерий (временное средство против окончательной цели), который предлагается в данной работе.
Адольф Портман ввёл понятия physiologische Frühgeburt ("физиологически преждевременные роды") и extrauterines Frühjahr ("внеутробный первый год") в работе Biologische Fragmente zu einer Lehre vom Menschen[9]: по сравнению с развитием других высших млекопитающих к моменту рождения, человеческий новорождённый должен был бы донашиваться ещё около года, – и именно эта часть развития, вынесенная вовне утробы, определяет особую открытость человека к культурному и социальному формированию. Значение этого наблюдения трудно переоценить: если Портман прав, то граница между эмбриогенезом и постнатальным развитием личности изначально условна с биологической точки зрения – часть того, что у других млекопитающих завершается внутриутробно, у человека продолжается уже во взаимодействии с миром и культурой. Это хорошо коррелирует с тезисом о том, что существенная часть онтогенеза человека структурно продолжается уже после рождения, причём не в переносном, а в достаточно буквальном биологическом смысле.
Луис Болк предложил теорию фетализации[10]: взрослый человек морфологически сохраняет черты эмбриона или детёныша примата – плоское лицо, слабое оволосение, пропорции черепа. Стивен Джей Гулд, развивал и популяризировал его идею неотении в книге Ontogeny and Phylogeny[11]. Ту же неотеническую линию впоследствии развивала Эшли Монтегю (Growing Young)[12], связывая неотению не только с анатомией, но и с сохранением "детских" мотиваций – любознательности, игры, социальной привязанности – во взрослом возрасте человека. Для настоящей концепции важен именно этот второй, монтегюанский поворот темы: если неотения затрагивает не только форму черепа, но и структуру мотивации, то тезис о продлённом, пластичном постнатальном развитии получает дополнительную, независимую от Портмана опору.
Арнольд Гелен в Der Mensch. Seine Natur und seine Stellung in der Welt[13] вводит понятие Mängelwesen – "недостаточное", биологически незавершённое существо: в отличие от животных, человек не обладает специализированными органами и устойчивыми инстинктами, что и вынуждает его компенсировать эту недостаточность культурой. У Гелена эта недостаточность – не изъян, а конструктивная особенность, открывающая пространство для культурного достраивания того, что не было достроено биологически. Это хорошо согласуется с одним из тезисов данной работы: культурная и мотивационная эволюция личности – не факультативное дополнение к биологии, а прямое продолжение того же процесса донастройки, которым является эмбриогенез; разница лишь в том, что материалом донастройки на этом этапе служит уже не только генетическая программа, но и накопленная культура.
Карл Гросс в работах The Play of Animals и The Play of Man14] обосновал "практическую теорию игры": игра – не бесцельное расходование избыточной энергии, а эволюционно закреплённая тренировка инстинктов и навыков до того, как они понадобятся всерьёз. Это даёт точную опору для первой строки таблицы выше: игровая мотивация имеет ясную онтогенетическую функцию и вместе с тем, по самой природе тренировки, предполагает снижение своей доминанты после того, как задача освоения навыка выполнена – тренировочные полёты должны сокращаться именно потому, что тренировка была успешной, а не потому, что она провалилась.
Иерархия потребностей Абрахама Маслоу в общеизвестном виде часто представляется как завершающаяся самоактуализацией. Однако сам Маслоу в 1969 году, в статье The Farther Reaches of Human Nature[15], добавил ещё один, более высокий уровень – самотрансценденцию, – тем самым указав, что даже самоактуализация не является для него окончательной точкой мотивационного развития. Существенно, что это добавление сделано самим автором модели, а не позднейшими интерпретаторами: сам создатель иерархии не считал предпоследнюю по общепринятому изложению ступень последней, – и в этом смысле поздний Маслоу ближе к логике настоящей статьи, чем ранний, хрестоматийный Маслоу школьных учебников.
Кен Уилбер (Integral Psychology; Sex, Ecology, Spirituality)[16] описывает развитие как последовательность, в которой каждый следующий уровень должен "превзойти и включить" (transcend and include) предыдущий – сохранить его как часть более широкой структуры, а не вытеснить целиком. Стоит подчеркнуть, что у Уилбера патология возникает не просто как застревание, а как transcend and repress – когда более зрелый уровень пытается не включить, а подавить или отрицать предыдущий. Это даёт точную параллель с логикой эмбриогенеза, где благополучный исход – тоже не уничтожение, а часто именно кооптация: глоточные дуги становятся челюстью и гортанью, а не исчезают бесследно. Формула Уилбера ближе к описанию типа б) из типологии первой главы (кооптация с трансформацией функции), чем к типу а) (чистая редукция).
Джейн Лёвинджер[17], Сюзанна Кук-Гройтер[18] и Роберт Киган[19] разрабатывали независимые, хотя и родственные модели развития эго. У Лёвинджер последовательность финальных стадий – Индивидуалистическая, Автономная, Интегрированная; Кук-Гройтер, развивая её модель, добавляет ещё более позднюю стадию, которую называет Unitive. Киган работает в иной рамке – не через названия стадий, а через отношение "субъект/объект": то, что на одной стадии полностью управляет восприятием человека изнутри, на следующей стадии становится доступным для осознанного рассмотрения. Общая тема у всех трёх авторов совпадает с центральным тезисом данной статьи: движение к освобождению от полной идентификации с более ранними структурами эго (впрочем, точные названия финальных стадий и архитектура моделей у них различаются, поэтому смешивать их терминологию не стоит). Показательно, что кигановская метафора "субъект становится объектом" структурно почти буквально повторяет логику эмбриогенеза: то, что раньше было самой тканью, из которой строится организм (субъектом процесса, растворённым в нём), становится материалом, доступным для сознательной переработки (объектом, который можно рассматривать со стороны), – это ещё одна независимая линия, ведущая к тому же структурному принципу.
Майкл Томазелло (The Cultural Origins of Human Cognition; Becoming Human; A Natural History of Human Morality)[20] показывает, что специфически человеческие способности – совместное внимание, коллективная интенциональность, язык, нормы морали – формируются постепенно в детском развитии и являются продолжением эволюционной истории вида.
Ричард Докинз в "Эгоистичном гене"[21] ввёл понятие мема – единицы культурной информации, которая копируется, видоизменяется и отбирается в некотором "генофонде мемов" (meme pool) точно так же, как ген отбирается в генофонде биологическом. В рамках настоящего материала это наблюдение существенно по одной конкретной причине: оно даёт формирующемуся мотивационному и ценностному комплексу личности вторую, самостоятельную среду наследования – помимо генетической. Личность в этой картине не просто разворачивает врождённую мотивационную архитектуру в разных условиях; она с рождения оказывается помещена в локальный меметический ландшафт, представляющий собой фрагмент более широкого культурного ландшафта, из которого черпает во многом случайный, исторически сложившийся набор культурных структур, – так же, как эмбрион разворачивает во многом случайный, исторически сложившийся генетический материал. Обе среды, генетическая и меметическая, устроены по общему принципу, который уже был описан в первой главе: они не проектируются заново под каждого нового носителя, а наследуются и перерабатываются, донашивая в себе элементы, полезность которых давно устарела наравне с элементами, всё ещё актуальными. Расширенный онтогенез в этом смысле разворачивается не в одной, а сразу в двух параллельных средах наследования, и патология "ложного финала", описанная в третьей главе, может закрепляться в любой из них – либо в виде фиксации на устаревшей мотивационной программе, либо в виде некритического удержания устаревшего мемокомплекса, унаследованного из той культурной среды, в которой личности довелось сформироваться.
Ещё более значимую параллель даёт линия исследований Джорджа Лакоффа, в частности его работа "Women, Fire, and Dangerous Things"[22] и более ранняя, написанная в соавторстве с Марком Джонсоном книга "Metaphors We Live By"[23]. Лакофф и Джонсон показывают, что абстрактные понятия, которыми человек описывает себя и мир, систематически строятся на основе телесного, сенсомоторного опыта: привязанность осмысляется через тепло объятия ("привязанность – это тепло"), радость и увеличение – через направление вверх ("радостный – это верх", "больше – это выше"), понимание – через зрение ("понять – значит увидеть", вплоть до буквального “I see”), а сами категории мышления – через пространственную схему вместилища, где нечто одно находится "внутри", а другое – "снаружи" границы. Ни один из этих концептов не присутствует в опыте новорождённого как готовая абстракция – каждый из них надстраивается поверх простейшего, буквально телесного ощущения (тепла кожи, направления взгляда, ощущения границы собственного тела внутри матки) и лишь затем, по мере развития, отрывается от исходной физической ситуации, становясь пригодным для описания вещей, не имеющих никакого отношения к теплу, высоте или зрению в буквальном смысле. Наука о тепле, термодинамика появилась лишь после того как воплощенный концепт, изначально возникший из телесного опыта “жарко/холодно”, смог оторваться от тела и стал полноценной абстракцией, позволяющей создавать качественно новые смыслы.
Показательно, что этот процесс – не единичная метафора, а сама архитектура абстрактного мышления, – устроен структурно точно так же, как процессы, описанные в главе, посвященной эмбриогенезу: телесная, сенсорная основа концепта не отбрасывается и не признаётся ложной, когда понятие расширяет сферу применения, – она кооптируется, встраивается в более сложную, абстрактную конструкцию на правах исходного, уже не самостоятельного каркаса, – то есть проходит путь, структурно идентичный судьбе б) из типологии первой главы, где глоточные дуги не исчезают, а перестраиваются в челюсть и гортань. Лакофф, иными словами, показывает механизм расширенного онтогенеза на уровне самих понятийных структур мышления: то, что начинается как продукт рецепторов конкретного тела, способно, не разрывая связи со своим телесным происхождением, дооформиться до суждений, описывающих предметы, трансцендентные для этого тела.
2.6. Расширение критерия
С учетом того, что временные морфологические структуры являются нормальным элементом биологического онтогенеза, допустимо выдвинуть гипотезу, что временные мотивационные, когнитивные и культурные доминанты могут играть аналогичную роль в онтогенезе личности. В таком случае зрелость личности определяется не отсутствием этих программ, а тем, сохраняют ли они статус временных средств развития или превращаются в окончательные цели существования. Перенос происходит на уровне принципа интерпретации развития, а не на уровне буквального сходства конкретных признаков: не "хвост равен накопительству", а "статус временного средства, при сбое перехода угрожающий стать окончательной целью", – общий для обоих уровней организации.
Если психика человека продолжает нести с собой мотивационную архитектуру, унаследованную от предковых видов – стремление выжить, воспроизвестись, повысить свой статус в группе, – то сами эти задачи по структуре аналогичны эмбриональным органам: они объясняют происхождение мотивации, но не обязаны определять высшую организацию зрелой личности. Значительная часть эволюционной психологии описывает психику как продолжение и обслуживание именно этих задач; предлагаемая гипотеза не отрицает их роли в объяснении происхождения мотивации, но ставит под вопрос их право быть критерием зрелости.
Таким образом, ранее звучавший вопрос может быть переформулирован: не "что делает человека человеком морфологически", а "где заканчивается его личностное становление" – с предварительным ответом: оно не завершается достижением любой отдельной ступени – репродукции, статуса, накопления, – а продолжается до тех пор, пока эти ступени сохраняют статус пройденных, инструментальных этапов, а не окончательной цели.
Глава 3. Патологии расширенного онтогенеза
3.1. Чем рискует онтогенез, если переход не состоится
Если в эмбриогенезе структура не проходит положенный переход – не редуцируется, не трансформируется, вовремя не завершает разовую функцию, – она удерживает организм в конфигурации, устаревшей на данном этапе развития. Первые две главы показали эту логику по отдельности: в эмбриологии – на материале конкретных, задокументированных структур, в психологии личности – как гипотезу, опирающуюся на параллельную традицию философской антропологии. Миллионы лет хвост помогал предкам человека сохранять равновесие и выживать, десятки миллионов лет жаберный аппарат снабжал более древних предков кислородом – и ни то, ни другое не было ошибкой в своё время. Ошибкой было бы, если бы развитие остановилось на хвосте или на жаберных дугах, то есть если бы структура, полезная на своём этапе, отказалась уступить место следующей просто потому, что оставаться в прежней форме было по-своему выгодно или привычно.
Точно так же обеспечение себя кровом, создание потомства, накопление ресурсов, достижение социального статуса – не ошибки развития личности. Ошибка возникает, если человек, уже решивший эти задачи, продолжает кружить в границах того же мотивационного пространства вместо того, чтобы высвободить ресурсы для формирования структур, которые уже не обслуживают выживание и воспроизводство, а определяют границы культурной, интеллектуальной и творческой организации личности. В этом случае человек, образно говоря, не отращивает качественно новые структуры, а наоборот – удерживает при себе рудиментарные, архаичные элементы вместо того, чтобы позволить им уступить место новому этапу организации.
Существенно, что сам образ "задерживания" подразумевает не пассивное состояние, а активно поддерживаемую конфигурацию: удержание временной структуры на месте финальной требует постоянных, хотя и не всегда осознаваемых усилий – ровно так же, как в тератологии удержание эмбриональной структуры за пределами предписанного ей срока является не отсутствием процесса, а нарушением одного процесса (своевременной редукции) в пользу продолжения другого (исходного функционирования структуры).
3.2. Симметричная классификация отклонений по степени опасности
Ключевая методологическая находка, позволяющая построить точную симметрию между двумя онтогенезами, – это не критерий "исчез / трансформировался / сохранился" сам по себе, а то, насколько сильно отступление от нормального паттерна повышает опасность для дальнейшего благополучного развития системы – организма в одном случае, личности в другом. Этот сдвиг критерия важен методологически: он позволяет классифицировать отклонения не по факту их наличия, а по их последствиям, и именно эта смена ракурса делает возможной честную, а не декоративную симметрию между двумя онтогенезами.
На эмбриологическом уровне отклонения делятся на два разных по тяжести класса. Незначительные отклонения не влияют на общее здоровье организма и легко устраняются хирургически или разрешаются самостоятельно. Лануго обычно самостоятельно исчезает в течение нескольких недель после рождения даже при задержке редукции; персистирующий хвост легко удаляется хирургически без остаточных последствий; кожная синдактилия сама по себе также не препятствует формированию здорового организма и устраняется операционно. Опасность в этих случаях возникает не от самого отклонения, а лишь тогда, когда оно оказывается одним из проявлений более широкого генетического нарушения – так, тяжёлая симметричная синдактилия кистей и стоп в сочетании с краниосиностозом и характерными чертами лица складывается в самостоятельный синдром (синдром Апера), где опасность создаёт именно системный характер нарушения, а не сама по себе перепонка между пальцами.
Значительные патологии, напротив, затрагивают структуры, для которых сам эмбриогенез не предусматривает права остановиться на промежуточной форме: глоточные (жаберные) дуги обязаны не завершиться в виде жаберного аппарата, а перестроиться в челюсть, слуховые косточки и гортань; аортальные дуги обязаны полностью перестроиться в дефинитивную сосудистую систему; хорда обязана редуцироваться, оставив после себя основу межпозвоночных дисков. Любое существенное отклонение в ходе развития именно этих структур ведёт к тяжёлым порокам, исключающим полноценную жизнеспособность, а при значительной выраженности делает плод нежизнеспособным вовсе.
Легко заметить закономерность, объединяющую оба класса отклонений: наиболее опасны не те случаи, где структура просто присутствует дольше положенного, а те, где структура, активно участвующая в самом построении организма, не меняет вовремя направление развития и продолжает реализовывать рудиментарный, унаследованный от миллионов лет эволюции предков вектор вместо того, чтобы уступить его переработанной, зрелой форме. Разница между лануго и хордой – это разница не в происхождении, а в том, насколько далеко расходятся последствия задержки: в одном случае задержка локальна и обратима, в другом – она встроена в саму архитектуру дальнейшего построения тела.
По той же логике опасности, а не по факту простого сохранения программы, можно предложить симметричную классификацию для ментального уровня расширенного онтогенеза – с оговоркой, что это не установленный факт, а предлагаемое расширение принципа, статус которого остаётся эвристическим. Незначительные отклонения – мотивационные и поведенческие программы, продолжающие занимать заметное место в жизни взрослого человека дольше "типичного" срока, но не блокирующие развитие остальных структур личности и, как правило, поддающиеся коррекции самим человеком или при умеренной посторонней помощи. Продлённая, взрослая привязанность к игровому поведению – коллекционирование, увлечённость играми, спортивные хобби – сама по себе не мешает интеллектуальному и творческому развитию личности, если остаётся одним из направлений жизни, а не единственным. Задержавшаяся статусная мотивация в определённой профессиональной среде устроена так же: сама по себе она не патологична, пока не становится единственной осью самоопределения.
Значительные патологии – случаи, когда центральная, организующая мотивационная структура личности не просто задерживается, а замещает собой всю дальнейшую архитектуру личности целиком, так что интеллектуальные, этические и эстетические измерения существования оказываются полностью подчинены одной унаследованной программе. По аналогии с жаберными дугами, которые обязаны стать челюстью, а не остаться жабрами, накопительство, половая охота (репродуктивная активность), статусная борьба или погоня за примитивными (т.н. естественными) впечатлениями обязаны быть переработаны в нечто качественно иное, а не длиться неограниченно в исходной форме. Их фиксация в качестве единственной организующей структуры личности – это ментальный эквивалент того случая, когда эмбриональная структура не проходит положенную перестройку и порождает системное, а не изолированное нарушение.
Общее в обеих частях этой симметрии: опасность создаёт не присутствие унаследованной программы как таковое, а её превращение из этапной, инструментальной роли в постоянную, всеобъемлющую организацию системы – организма или личности. Именно этот критерий, а не факт присутствия или длительности программы, и следует считать центральным диагностическим признаком ложного финала.
3.3. Структурное сходство: сопоставительная таблица
Последняя строка таблицы – сознательное и принципиальное отличие предлагаемой модели от большинства существующих теорий развития личности: не утверждается, что все люди неизбежно приходят к творческой, надбиологической стадии (как в некоторых прочтениях Маслоу или Уилбера). Утверждается лишь то, что такая стадия представляет собой открытую эволюционную возможность, а не обязательный этап. Эта разница – между "возможно" и "неизбежно" – и составляет главный водораздел между настоящей концепцией и классическими теориями стадийного развития, которые, при всей своей описательной ценности, зачастую соскальзывали в нормативное "должно". Кроме того, в данных случаях предлагается избегать употребления понятия "стадии", подразумевающего жёсткую обязательную последовательность. Вместо него рекомендуется использовать термин эволюционные аттракторы – образования, которые постоянно "пытаются" удержать на себе организующую роль личности, но не обязаны быть пройдены в определённом порядке или вообще пройдены. Человек может быть едва задетым одним из таких аттракторов, провести возле него десятилетия, несколько раз возвращаться к нему или прожить в его границах всю жизнь – во всех этих случаях сам аттрактор остаётся тем же самым, меняется лишь то, какое место он в итоге занимает в архитектуре личности.
3.4. Почему не стоит повторять нормативную ошибку Маслоу
Абрахам Маслоу неоднократно подвергался критике за нормативность его модели, которая описывала не только то, как люди развиваются, но и то, как они, по его мнению, должны развиваться. Будучи высокообразованным гуманистом, Маслоу во многом универсализировал тот тип развития, который сам считал наиболее ценным, не вполне допуская, что подавляющему большинству людей вполне комфортно остановиться на середине его иерархии, не испытывая никакой потребности двигаться выше. Последующие исследования показали картину значительно более разнообразную, чем представлял себе этот философ: многие люди абсолютно не стремятся к самоактуализации в масловском смысле; высокие творческие достижения нередко сочетаются с неудовлетворёнными базовыми потребностями; люди способны одновременно руководствоваться мотивами разных уровней; часть людей вовсе не испытывает потребности выходить за пределы семьи, статуса, профессии или материального благополучия.
Предлагаемая модель старается избежать этой ошибки. Она не утверждает, что существует обязательная траектория развития, которую все обязаны пройти до конца. Она утверждает нечто менее категоричное, но более универсальное: у человека существует множество эволюционно унаследованных локальных целей (аттракторов), каждая из которых стремится занять место окончательной, – и зрелость личности определяется не тем, какие из этих целей она реализовала, а тем, сумела ли она сохранить движение за пределы любой из них.
Избавляясь от недостатков теорий стадий в духе Пиаже, Эриксона или Маслоу, мы приходим к теории ложных финалов: эволюция оставила человеку множество промежуточных пунктов, каждый из которых способен выдать себя за конечный пункт назначения. Разница между теорией стадий и теорией ложных финалов принципиальна: первая описывает последовательность, через которую нужно пройти, вторая – ловушки, из которых нужно уметь выходить, не предписывая при этом никакого единственно верного маршрута между ними. Зрелость личности определяется не завершением заранее заданной программы развития, а сохранением способности выходить за пределы уже освоенных мотивационных режимов – что структурно перекликается с представлением о свободе не как о выборе между уже существующими альтернативами, а как о способности создавать новые пространства возможностей.
3.5. Ложный финал как ключевое понятие расширенного онтогенеза
Три главы этой статьи двигались к одному и тому же выводу с трёх разных сторон. Первая глава показала на материале эмбриологии, что развитие организма устроено не как накопление всё новых структур, а как последовательность создания, использования и своевременного преодоления временных форм – и что нарушение именно этого перехода, а не факт существования временной структуры, ведёт к тератологическим последствиям. Вторая глава предложила перенести не сами эти структуры, а именно принцип их оценки на постнатальное развитие личности, показав, что существующая философская и психологическая традиция – от Портмана и Гелена до Маслоу и теоретиков эволюции – независимо нащупывала родственные интуиции, не формулируя их в точности в категориях "временное средство против окончательной цели". Настоящая глава завершает это движение, показывая, что и патология, и норма в обоих случаях подчиняются одному критерию: не присутствие унаследованной структуры, а её отказ уступить место следующей.
Патология расширенного онтогенеза – это не наличие унаследованных мотивационных программ как таковых: они неизбежны и по-своему необходимы, как жаберные дуги или временный хвост эмбриона, – а закрепление одной из них в статусе окончательной, всеобъемлющей цели существования, притом что сама эта программа – лишь одно из множества боковых ответвлений развития, у которого нет и не может быть видимого конца. Именно эта фигура – не отсутствие эволюции, а её остановка на промежуточном, локально привлекательном, но не финальном пункте, ложно принятом за конечный, – и составляет содержание того, что данная статья предлагает называть ложным финалом расширенного онтогенеза.
Если этот перенос принципа оправдан – а данная статья утверждает это как эвристическую гипотезу, а не доказанный факт, – то из него следует практическое и одновременно предельно скромное по своим требованиям следствие. Зрелость не требует отказа от игры, накопления, утверждения статуса, привязанности или продолжения рода – как не требует эмбриогенез отказа от глоточных дуг или хорды. Она требует другого: не путать съезд с дорогой, не принимать привал за пункт назначения и сохранять – что бы ни было уже достигнуто и обжито – способность двигаться дальше, к трансцендентной точке, которая по самой своей природе будет отступать вместе с каждым следующим шагом.
Поэтому завершим статью заключением, которое будет адресовано не философии как таковой, а каждому конкретному представителю вида Homo Sapiens Sapiens, готовому продолжать свое развитие вместо того, чтобы считать его уже состоявшимся. Ни морфологическая завершённость тела, ни успешно освоенная, отшлифованная система целеполагания – сколь бы совершенной и общественно одобряемой она ни была – не дают права считать развитие оконченным: первая была развенчана как достаточный критерий ещё историей платоновского петуха, вторая – тем же структурным принципом, который эта статья прослеживала на материале эмбриогенеза и патологий расширенного онтогенеза.
Любой уже освоенный поведенческий паттерн, любая доведённая до блеска система реагирования на мир – это по определению структура, отслужившая свою службу на пройденном этапе, а значит, несущая в себе не повод для гордости достигнутым, а материал для дальнейшей переработки: то, что вчера было магистралью, сегодня может оказаться лишь одним из её отрезков, ожидающим кооптации в структуру более сложного порядка – так же, как глоточные дуги не исчезают бесследно, а обретают новое назначение в челюсти и гортани. Диверсификация уже освоенного – не отказ от него и не его обесценивание, а именно та трансформация, в которой временная структура получает право на существование. Зрелость в этом смысле – не веха, которую можно объявить достигнутой раз и навсегда, а неустанная готовность искать в уже отточенном инструментарии потенциал для его же превосхождения.
© Валентин Лохоня
Сумы, Украина, июль 2026
https://doi.org/10.5281/zenodo.21381937
Ссылки и источники
[1] Dawkins R. The Extended Phenotype: The Long Reach of the Gene. Oxford University Press, 1982.
[2] Исследование развития и регрессии человеческого хвоста (обзор случаев persistent human tail). PubMed: https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/39636098/
[3] Обзор развития, эволюции и производных глоточных карманов и щелей. PubMed: https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/20144910/
[4] Исследование регрессии межпальцевой ткани (апоптоз при формировании кисти). PubMed: https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/27752097/
[5] Обзор эмбриологии мочевой системы (про-, мезо-, метанефрос). NCBI Bookshelf: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK559309/
[6] Обзор генетических механизмов синдактилии. PubMed: https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/35549993/
[7] Обзор врождённого гипертрихоза лануго (в т.ч. синдром Амбраса). PubMed: https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/23793217/
[8] Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов, кн. VI (жизнеописание Диогена Синопского).
[9] Portmann A. Biologische Fragmente zu einer Lehre vom Menschen. Basel: Schwabe, 1944.
[10] Bolk L. Das Problem der Menschwerdung. Jena: Gustav Fischer, 1926.
[11] Gould S. J. Ontogeny and Phylogeny. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1977.
[12] Montagu A. Growing Young. New York: McGraw-Hill, 1981.
[13] Gehlen A. Der Mensch. Seine Natur und seine Stellung in der Welt. Berlin: Junker und Dünnhaupt, 1940.
[14] Groos K. The Play of Animals. New York: D. Appleton, 1898; Groos K. The Play of Man. New York: D. Appleton, 1901.
[15] Maslow A. H. The Farther Reaches of Human Nature. Journal of Transpersonal Psychology, 1969, vol. 1; книга — New York: Viking Press, 1971.
[16] Wilber K. Sex, Ecology, Spirituality: The Spirit of Evolution. Boston: Shambhala, 1995; Wilber K. Integral Psychology. Boston: Shambhala, 2000.
[17] Loevinger J. Ego Development: Conceptions and Theories. San Francisco: Jossey-Bass, 1976.
[18] Cook-Greuter S. Postautonomous Ego Development: A Study of Its Nature and Measurement. Doctoral dissertation, Harvard University, 1999.
[19] Kegan R. The Evolving Self: Problem and Process in Human Development. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982; Kegan R. In Over Our Heads: The Mental Demands of Modern Life. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994.
[20] Tomasello M. The Cultural Origins of Human Cognition. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999; Tomasello M. A Natural History of Human Morality. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016; Tomasello M. Becoming Human: A Theory of Ontogeny. Cambridge, MA: Belknap Press, 2019.
[21] Dawkins R. The Selfish Gene. Oxford University Press, 1976.
[22] Lakoff G. Women, Fire, and Dangerous Things: What Categories Reveal about the Mind. Chicago: University of Chicago Press, 1987.
[23] Lakoff G., Johnson M. Metaphors We Live By. Chicago: University of Chicago Press, 1980.